Смеркалось.
Светлело.
Утрелось.
Вечерело.
И так уже много-много тысяч лет.
И этот день догорал погребальным костром Надежде, разбитой на кусочки, разлетевшейся на осколки, разорванной в клочья, рассыпавшейся в прах … Саваном ей станет холодная беззвёздная ночь.
Шутник крикнул: «Занавес!». И занавес бухнулся на мир вошедшим в штопор мигом, став ширмой для тех тёмных дел, что люди не осмеливались совершить при свете дня.
Хотя сейчас, после так долго ожидаемого и свершившегося уже, к вящему ужасу прорицателей, конца света, таких вещей становилось всё меньше… И меньше.
Город умирал, и уже успел с этим смириться. Агония была тихой. Сопротивление смерти заменилось её ожиданием. Вселенское спокойствие отходящего старца уже заполонило его. Даже умирающий Лао Цзы нашёл бы чему у него поучиться. Единственное, что ещё могло расшевелить город, это воспоминания о тех днях, когда были нанесены раны. Необратимо смертельные. Когда он выл от боли и страха сиренами воздушной тревоги.
Город умирал, и уже успел с этим смириться. Тогда, умирая от кровопотери людей, он думал, что хуже смерти ничего не бывает. Но когда вынужденный паралич дал ему время думать, он понял, что «ничего» не бывает. Воспоминания изменили его мнение.
Раскаянье. Никому уже ненужное. Потому что те, кто мог его услышать, умерли, храмы сгорели, а Богу надоело, что об него вытирают ноги, и Он ушёл в себя. Самой преданной своей работе оказалась смерть. Трудоголик. На неё всегда можно было положиться. Но ей были нужны живые существа. А двух-трёх этажные дома её не интересовали. Однако же парадокс был в том, что и они умирали.
Кроваво-красные, чахоточно-жёлтые; и уже начавшие подгнивать, серые горы осыпавшегося с них щебня, громоздящиеся вдоль улиц, были тому свидетельством.
Стерильно-грязные стены домов были покрыты оспинами пулевых отверстий и язвами, оставленными разрывными снарядами. Между этих живописных домов пролегала улица с баррикадами из брошенных машин, горами мусора, брошенными вещами и волнами вздыбившегося асфальта. Рыскали по округе вороны и крысы – пользовались тем, что их тяжело поймать. Кошки из домашних любимцев превратились в диких хищников, опасных для человека. Бродячих собак не было – все, не съеденные Великой Зимой, эмигрировали в близлежащие леса, пройдя пустыню, пока была ещё такая возможность.
Сейчас такой возможности уже нет. Теперь из этого проклятого места было не выбраться. Осталось несколько дорог, так что можно было не бояться потеряться среди бескрайних песков. Но пройти такое расстояние без должного количества воды и хоть какой-то пищи было невозможно. Не говоря уже о том, что нужно было быть в приличной физической форме для такого путешествия. А этим в Городе мало кто мог похвастаться. А кто мог – тот и хвастался. И чувствовал себя вполне в своей тарелке.
Лесбийски настроенное солнце грязно домогалось своими розовыми лучиками маленькую девочку. Двенадцатилетний ребёнок, шатаясь от усталости, брёл по захламлённой улице, держась, на всякий случай близ домов, чтобы была возможность смыться.
Полный песка горячий ветер дул ей навстречу, заставляя щуриться. Девочка прошла множество улиц в разных направлениях и уже твёрдо уверилась, что в какую сторону не иди – ветер всё равно будет дуть навстречу. Так же она уверилась в том, что поиски бесполезны.
К груди ребёнок прижимал молчащий свёрток грязных пелёнок. Свёрток был очень тяжёл, и у девочки уже давно онемели руки.
Но бросить его она не могла.
Из проржавевшей насквозь машины за ней следили два глаза, спрятанные под зелёными стёклами умеющих видеть в темноте очков, которые сейчас работали, наоборот, на приглушение света. В девочке Наблюдатель не заметил ничего интересного.
Видавшие виды кеды и неумело залатанные джинсы. Красная спортивная курточка с белым синтепоном, вылезавшим в оставленные лезвием прорехи.
Интересовать тут могла только сама девочка.
Ещё немного продержав ребёнка на прицеле зрачков, Наблюдатель убедился в том, что за ней никто не идёт. Ни телохранители, ни охотники. Солдат тут быть не могло. Да и они – те, кому не полностью отбили мозги – не будут лезть не в своё дело. Как всякий нормальный человек.
Наблюдатель подождал, пока переулки по левую руку от девочки сменяться сплошной стеной, казавшейся при таком освещении гигантским пергаментом цвета буддийского счастья. И сейчас на нём писала мантры на нео-санскрите одинокая тень, прижимающая к груди свою хлипкую надежду на будущее.
Наблюдатель вылез через окошко, потому что двери в его излюбленном «надзирательном пункте», как он называл своё укрытие, открыть было ещё сложнее, чем двери рая. Он так полагал…Теперь, когда он вылез на свет, стало видно, что это молодой курносый парень, с чёрными волосами, стрижеными под ёжика, широкими скулами, волевым подбородком и не по годам взрослыми глазами. Уверенной походкой, при каждом шаге далеко выбрасывая обутые в тяжёлые ботинки ноги, он направился к девочке.
Несмотря на внушительную комплекцию и бронежилет, двигался он очень легко. Под прикрытием ослепляющего ребёнка ветра, он перешёл улицу и остановился неясным для Word’а символом в правом нижнем углу дома-пергамента. Девочке оставалось до него порядка десяти метров, а она упорно не замечала его камуфляжной куртки, пестрящей эмблемами групп быстрого реагирования и небрежного похлопывания автомата «Фенрир» по бедру.
Парню не составило бы никакого труда догнать её, но мысленно он уговаривал девочку не поднимать крик и не кидаться наутёк.
Ребёнок, словно слыша мысли парня, шёл вперёд, будто зашореный ослик. Оклик известил девочку о том, что безумная надежда остаться незамеченной не зря мылила верёвку. Встав поперёк дороги, парень не позволил больше себя игнорировать.
- Привет! – явил он миру ослепительную улыбку.
Только тогда девочка остановилась, на секунду зажмурив свои неестественно зелёные глаза и поудобнее перехватив драгоценный свёрток. Он же смотрел на неё почти такими же зелёными стёклами очков.
Не дав молчанию затянуться, парень повторился:
- Привет, - энтузиазм выцвел как оттиск паллороидного снимка из прошлого века, но уверенность в голосе осталась.
- Тебе одной не страшно? Может быть тебя проводить? – сказал парень каким-то задорным тоном.
- Да ты не бойся… - решил добавить он, видя, что ребёнок не поднимает глаз.
Было непонятно, слышит ли его девочка. Реагировать она, во всяком случае не собиралась.
Потом он не смог совладать с собой и ласково прикоснулся к щеке девочки, и едва-едва касаясь обветренной кожи, погладил её личико задубелыми от машинного масла пальцами. Ответные движения тоже были преисполнены нежности. Девочка запустила руку под пелёнку и, нащупав рукоятку, мягко нажала на спусковой крючок.
Парня отшвырнуло на кучу мусора, в двух метрах от того места, где его сердце ударилось в последний раз. Разлетелись в стороны кости тех, для кого это место стало могилой. Разбежались в стороны те, для кого это место стало столовой.
Под оглушительный грохот, ребёнка отбросило назад отдачей, просто чудовищной для тридцатикилограммового существа.
Пелёнка с круглой дырочкой, заключённой в тёмно-коричневую опалину, упала на смесь песка, грязи и асфальта. Перед тем, как коснуться осквернённой земли, пелёнка развернулась на ветру, и стали видны ещё пять дырочек-звёздочек с чёрными лучиками.
В руке девочки уверенно лежал пистолет с маркировкой «7» на поджаром боку. Семь – потому, что семизарядный. А ещё потому, что за семь грехов полагается примерно то же, что происходит с человеком при попадании в него снаряда «Семёрки». Снаряд
входит в тело человека и уже там лопается как гнойник множеством капель раскалённого металла, плавящего внутренние органы.
Множество сумасшедших муравьев, температурой в сотни градусов, за несколько секунд прогрызают в человеческом теле ходы, в конце которых остывают и свёртываются серыми комочками.
Парня не пробило насквозь только из-за бронежилета, в середине которого теперь была курящаяся дымом чёрная дыра и несколько обугленных точек в разных местах, от тех капель, что вылезли наружу до того, как остыли.
«Осталась одна пуля», - пришла к девочке отнюдь не радостная мысль, после того, как она огляделась и отчасти убедилась в том, что парень действовал в одиночку. Мрачный вопрос: «Не истратить ли её на себя?», - даже не возник на горизонте.
Не таким она была человеком… Девочка подняла с земли две выпавшие банки тушёнки и вместе с «Семёркой» убрала их в пелёнку, тщательно завернув шесть маленьких чёрных паучков так, чтобы их не было видно.
Потом она встала на колени перед трупом.
Первое, что она нашла – это была алюминиевая армейская фляжка. Девочка встряхнула её. Звук всплеска хоть и был в числе приглашённых гостей, но не явился. Фляга пуста. Очередная.
Чмокая потрескавшимися от сухости губами, она всё же открутила колпачок, и присосалась к остро пахнущему резиной горлышку. Поводив пересохшим языком, она собрала несколько капель, брошенных на произвол судьбы призраком мирового океана.
Приказав себе не отчаиваться, девочка пристегнула фляжку к поясу, обнаружившемуся под курточкой. В добавление к уже висевшему там чехольчику от зажигалки «zippo», маленькому складному ножику и пустому кошельку.
Большинство найденных у парня вещей ей были не нужны. Ну чтобы она стала делать с охотничьим ножом с пилой по верхнему краю лезвия и утяжелённой рукоятью? Так же остались на трупе и бинты – всё равно, случись что, перевязку ей делать некому.
А на случай пустяковых царапин у неё ещё лежит в кармане добрых полмотка изоленты.
Зато она разжилась неработающей пластмассовой зажигалкой. Ей нашлось место в чехольчике «zippo», рядом с коробком, в котором, как величайшая ценность, хранились последние спички. В кошельке нашлось место для красной пластиковой купюры в двадцать пять импов, как в просторечье называли валюту Земли – империал. И хотя единой Империи Земля уже не было, и тот проклятый процент населения планеты, что был ещё жив, существовал благодаря натуральному хозяйству, девочка подумала, что денежка может пригодиться.
Ещё одной, вызвавшей радость находкой стали очки. Они помогают видеть в темноте, а стало быть, существенно увеличивают шансы на выживание. Она надела их, и мир стал светлее. Исключительно в буквальном смысле.
Автомат «Фенрир» брать она не стала – слишком тяжёл и громоздок для её метода передвижения – перебежек и отсидок в укрытиях. Один раз такой тактике изменила – вот что получилось. А так бы взяла, конечно, чтобы обменять при случае. Может, будь у парня хоть несколько патронов, она бы и для себя взяла. Хотя из автоматического оружия никогда в жизни не стреляла. Ничего… Она быстро учится.
Кариатида, оставшаяся безработной, после того как обвалился балкон, бесстрастно взирала на происходящее перед её каменными глазами. Может мускулистая дева, держащая когда-то балкон этого бывшего борделем здания, видела на этой улице вещи и пострашнее.
Но дело было, вряд ли, в этом. Ей было всё равно. Просто и равнодушно смотрела она перед собой всю жизнь, не смея оглянуться или поднять голову и взглянуть, кто там, так пыхтя, сношается на балконе, который держится на её могучих плечах. Да ей и всё равно было по большому счёту. Привычно.
Смотрела таким же отрешённо-мудрым взглядом на то, как ушла из человека жизнь, пусть и проживал он её не так праведно, как дева. На то, что ребёнок был хладнокровным убийцей. И не потому, отнюдь, что был больным на голову уродом. Отчасти это было и так. Называлось страшная болезнь девочки, обрекающая человека на очень долгую агонию, жизнь.
Из переулка на другой стороне улицы вылетел и заметался в счастливом безумстве выпущенного на свободу из клетки ненормального, женский крик. Хотя действительно ненормальных редко выпускают из клеток. Потому, что они ненормальные.
Потому, что там они должны быть изолированы, от нормально мыслящего стада. Иначе мешают очень. Не то, чтобы что-то конкретное делать. А так – наслаждаться жизнью – обгладывать до времени завтра, второпях и в сухомятку заглатывать сегодня и не трогать уже начавшее подгнивать вчера. А всё остальное, хоть огнём гори!
А в один прекрасный хмурый день депрессивной весны загорелось… Девочка вздрогнула и ускорила шаг.
Но из подворотни до неё доносились слова, которые ветер-садист настойчиво пересылал ей вновь и вновь по единственному работающему радиоканалу – по воздуху. Классифицировав коммюнике как помехи в эфире, девочка с усердием не обратила внимание. Шла своей дорогой. И взгляд её очень напоминал взгляд кариатиды.
- Что, Чернушка, попалась?! – обладатель этого зычного голоса был доволен собой.
- Червяк! – сказала, словно плюнула, женщина.
- Червяк?! Никто тебя за язык не тянул… - с притворным сожалением, растягивая слова, сказал мужчина. А потом отдал резкий приказ: - Снимайте с неё штаны!
Девочка думала сначала уйти. Потом к ней пришла другая мысль. Если сейчас мужчины натешатся с женщиной по прозвищу Чернушка, то будут уже смотреть на неё другими глазами. Сытыми. А значит с ними можно договориться. Купить немного воды… Великий Шутник задумал устроить балаган. Для начала нужен был шатёр. И Он поставил его над местом действия. Тёмно-синий материал был растянут над городом. Только многочисленные прорехи, оставленные в нём шилом во время прошлого представления, заделывать Ему было недосуг. И сквозь них, поэтому, лился свет. Ну, может, по скупости своей, не лился, а только капал мутноватыми капельками, но всё равно это смотрелось бы с земли очень красиво. Если бы не низко текущие облака, которыми Шутник начистил свои сапоги, отчего они были грязными и отталкивающими с виду, нагоняющими тоску ватными лоскутами, вызывающими даже не раздражение, а скорее вялую апатию.
Пользуясь новоприобретёнными очками, девочка могла видеть, что происходит в переулке, даже затаившись за зелёным мусорным контейнером, в котором, укутавшись по подбородок в лоскутное одеяло, лежала трясущаяся от лихорадки и страха женщина.
Запах из контейнера шёл далеко не самый приятный, так что девочка зажала нос. Надо было терпеть. Вода была ей жизненно необходима… Слепой переулок был образован двумя зданиями, упирающимися в гнилой деревянный забор с намалёванным кровью пацификом. в том, что находилось слева, не было окон, зато была дверь, просто прислонённая к проёму, потерявшему правильную форму прямоугольника и абсолютно теперь уверенному, что у него её никогда и не было. Тут квартировала когда-то немногочисленная патриотическая организация - «Совесть».
Со зданием справа, дело обстояло иначе. Три зарешёченных окна и ни одной двери. На втором этаже этого дома тоже были окна, но уже без решёток. Сквозь среднее высовывалась метра на полтора закопчённая балка, через которую была перекинута цветастая альпинистская верёвка. Один её конец крепился карабином к решётке на первом этаже. Второй конец был неграмотно завязан висельной петлёй и не с того, ни с сего покачивался. На земле под нехитрым сооружением стояла треногая табуретка.
Кто, когда и зачем всё это приготовил – загадка. Хотя на вопрос «зачем» было несложно отыскать ответ. В любом случае что-то пошло не так. Никто на это место больше не приходил. О чём, используя всё своё немое красноречие, давала свидетельские показания верёвка, которую он не забрал.
В переулке весело, как могли, проводили своё время трое одетых в чёрные кожаные одежды мужчин и одна девушка лет шестнадцати.
Нескладный мужчина, выше двух метров ростом, справлял малую нужду, повернувшись к приятелям спиной. Бойко звучала его струя, показывая фантасмагорическую картину: жёлтый поток течёт по красным скалам Марса, олицетворённым в данный момент битым кирпичом.
Двое же других развлекали лежащую на спине костлявую, как смерть девушку. Толстые люди стали мифом ещё во время Великой Зимы, но эта просто рисковала умереть от истощения. Её звали Чернушкой, потому, что она была черноволоса и очень смугла.
Большие глаза пантеры под высокими дугами тоненьких бровей светились огнём ярости. Узкий прямой нос был похож на клюв плотоядной птицы. Сильные скулы, чуть выдвинутая вперёд челюсть. Единственная дань крови в этом хищном лице – это пухлые губы, но и они казались угрожающе напряженными, словно у дикой кошки, из-за пересекавшего их страшного очень глубокого шрама, шедшего через рот. Интересно, как выглядит её улыбка?
Одного из мужчин, самого старшего, девочка знала. Точнее видела, пару раз. Звали его Гарпун. Однажды, из своего оружия для подводной охоты, которое и сейчас висело у него на плече, он с пятидесяти метров убил зазевавшегося солдата, попав точно между воротом бронежилета и краем каски. В инструкции к гарпуну было сказано, что прицельную стрельбу можно вести в радиусе тридцати метров.
Зажав плечи девушки коленями, Гарпун сидел на её руках, заведённых за голову, покоящуюся у него между ног. Девушка сопротивлялась, как могла, но у неё мало что получалось, потому, что Гарпун был, по крайней мере, в два раза тяжелее её. и потому, что правая рука у неё была только что ранена. Из рассечённого рукава коричневой кожаной куртки натекла уже лужица крови. Гарпун не обращал на это внимания. Он закатал выцветшую чёрную майку с белым иероглифом до подбородка Чернушки и наслаждался тем, что тискал её маленькие груди.
Второй обладал длинными прямыми волосами удивительно белого цвета, собирающимися на затылке в хвост. Это была не седина, а краска. Ему требовалось выделяться среди остальных. Поскольку видимых талантов, знаний или хорошо работающей головы у него не было, то он старался выделяться, чем мог – жестокостью и цветом волос.
Беловолосый стоял на коленях в треугольнике, образованном ногами девушки и не снятыми до конца, а в гармошку собранными у щиколоток, бирюзовыми спортивными штанами. Вырваться или даже ударить Беловолосого ногой, девушка не могла. Правда, она, извиваясь угрём, так крутила своими узкими бёдрами, что Беловолосый не мог ничего поделать.
- Кол! Ради бога, хватит там дрочить! Подойди сюда и подержи эту дрянь!
Кол заправил своё хозяйство в штаны и вразвалочку подошёл к Беловолосому, который явно был тут командиром.
- Чё? – испросил он инструкций у старшего по званию.
- Ляг на эту сволочь! - приказал своему скудоумному подчинённому Беловолосый.
Тот моментально исполнил приказание, улёгшись на живот поперёк девушки, сковав её движения. Беловолосый намеревался уже отпустить одно из своих ехидных замечаний – у него их было несколько – потому, что человека их придумавшего он убил, а сам не был острословом.
Дверь возомнила себя футбольным мячиком и, стартовав от удара обутой в кроссовок ноги, пролетела переулок и врезалась в решётку одного из окон. Гол! Решётка ввалилась внутрь здания. А в эту сторону, соблюдая законы бартера, ринулась целая партия пыли.
А из опустевшего проёма выбежал хорошо сложенный, но тощий как жердь, мулат немного постарше девушки. Он был вооружён обломком металлической трубы, а его расстёгнутая клетчатая ковбойская рубаха, развевалась как знамя. Вида он был страшного. Но, к его чести, надо сказать, что он не стал этим бравировать.
Вместо того, чтобы начать кричать: «Отпустите её, подонки!», он вскочил на спину лежащему Колу, придавив его к девушке.
Ничего, за секунду или две не задохнётся… Развернувшись корпусом на пол оборота, он осенил взмокшую и сосредоточенную рожу Беловолосого канализационным скипетром.
Тот не мог уйти от удара дубинкой, ни влево, ни вправо, потому, что его держал треугольник. Он не отлетел к стене только потому, что его остановили штаны, всё ещё натянутые у него за спиной. Он плавно откинулся назад, оставив ноги под собой.
Развернувшись корпусом на сто восемьдесят градусов, мулат попытался сразу же снести голову и второму. За данное ему время, Гарпун успел откинуться назад, почти так же грациозно, как его командир. А оружие успело перекочевать ему в руки.
Он нажал на спусковой крючок.
Гарпун стрелял лёжа на спине, в стоящую почти над ним мишень. Стрела вошла под рёбра, а со спины так и не вышла, потому, что уткнулась в лопатку.
Однако глаза мулата не потухли. Наоборот, в них зажёгся демонический огонь нечеловеческой жажды убийства, неважно уже стало, какой ценой это обойдётся. И кому. Он пошатнулся, но сумел не упасть, когда его убили.
Кол предпринял очередную попытку встать, и мулат всё-таки упал на Гарпуна. Но не трупом, а пытающимся убить его врагом.
Поливая его кровью изо рта, он снова и снова атаковал трубой. Гарпун отбивался своим разряженным оружием.
Кол, всё ещё лёжа на девушке, перевернулся на бок, лицом к дерущимся. Достал из-за пояса револьвер, выглядевший таким же большим и нескладным, как и его обладатель. Выстрелил мулату в спину. Истошно заорал Гарпун. Мулат упал на него.
Кол вскочил на ноги и за шиворот оттащил мертвеца от своего напарника. Гарпун был залит кровью с головы до ног.
- Ты живой? – спросил Кол.
- Да, живой! – глаза Гарпуна, сверкающие двумя брильянтами на кровавой маске, нанесённой на лицо, радости по этому поводу не выражали: - Только ты, мудила, меня ранил!
- Как? Куда? – ничего не понимал Кол. Это было его обычное состояние - Ты прострелил этого чёрного насквозь! И попал мне в ребро… Пуля в кости сидит! Я её прямо чувствую!
Причитая и матерясь, Гарпун кое-как встал. Оставить девушку без присмотра он не боялся. Никуда не денется.
Беловолосого выпутали из штанов девушки и определили по стонам, мало напоминающим сладострастные, что он жив. Он так и лежал со свороченной на сторону скулой и расстёгнутыми штанами, потому, что никто из его подчинённых не хотел к нему прикасаться. Им были противны такие вещи. Да и он, придя в себя, разозлился бы, что его одевали, точно куклу. Он бы обозвал своих подчинённых «пидорами» и посчитал бы им зубы. Поэтому лежал сейчас с расстегнутыми полуспущенными штанами, выставив единственную в своей жизни гордость на всеобщее обозрение.
Кривясь от боли, Гарпун наступил мулату на грудь и с большим трудом, вытащив из трупа стрелу, зарядил своё оружие. в цилиндрическом туле за спиной у него был ещё добрый десяток стрел, но ему нравилось, что серебряный наконечник поблёскивает в оскудевающем свете мокрым багрянцем. Он бы никогда не чистил стрел, если бы это не мешало работе подводного ружья.
Гарпун сел рядом с главарём. Теперь старшим был он. Пришлось командовать:
- Кол! Мать твою, Кол! – неистово заорал он.
Тот стоял в двух шагах от него и выковыривал гильзу из дупла открытого револьвера.
- Тут я! Тут! – успокоил он нового командира.
- Чё ты делаешь?! – напал на него Гарпун. – Иди, давай, девку, вешай!
- Девку вешать? – уточнил Кол.
Гарпун кивнул. Да, мол. Правильно понял.
Кол убрал револьвер за ремень, подошёл разболтанной походкой к Чернушке и поднял её за ворот куртки. Майку она уже привела в порядок, а вот штаны были спущены. Лёжа до них было не дотянуться, а садиться было слишком страшно. Она безропотно встала и потянулась, чтобы надеть штаны.
- Не, - остановил её Кол. - Оставь так.
Но она не послушалась. За что получила удар наотмашь по лицу, от которого отлетела к стене безоконного дома и спиной упала на картонную коробку, в которой было битое, или ставшие таковым, стекло. Защитила куртка.
Кол подошёл к ней, хрустя стеклом, и снова поднял на ноги за ворот куртки. Потащил к табуретке. Девушка искренне пыталась поспевать за ним, но шаги его длинных ног были огромными, а её ноги были связаны штанами, поэтому она висела на его длинной руке с повылезавшими венами, как на вешалке. С помощью Кола, Чернушка смогла влезть на табуретку, став одного с ним роста.
Трясясь крупной дрожью, она стояла, одновременно держась за разрезанную руку и прикрывая чёрные волосы на лобке. С её руки капал на табуретку весёленький красный, по-летнему тёплый дождик. Кол надел верёвку на тощую шею Чернушки.
- Эй, кто там? – вдруг вскинулся Гарпун и откатился с прежнего места как ошпаренный, развернувшись потом в кувырке и встав на ноги, уже со стрелой нацеленной на дверной проём, исполненный в духе Дали.
Оттуда вышел мужчина, одетый в застёгнутый на липучки серый брезентовый плащ. Правый рукав был пуст и болтался плетью.
Поэтому он левой рукой снял с головы серую панаму и повесил её на выпирающий из стены кирпич. Его грязные, спутанные и не стриженные несколько лет волосы имели странный цвет. Какие-то клоки пепельные, какие-то тёмно-русые, какие-то рыжие. Он провёл по волосам большими узловатыми пальцами много занимавшегося физическим трудом человека и отбросил их со лба.
- Вечер добрый! – сказал он хриплым подрагивающим голосом и надел панаму. – Меня зовут Аарон.
Ноги, обутые в сапоги для верховой езды, он переставлял с трудом. И всё же хватило дурости выйти из проёма и отсечь себе возможный путь к спасению.
- Бля! – нацелив ему в грудь оружие, объявил Гарпун. - Чего тебе, старче?
Из-за бледного до зелени лица Аарон действительно производил впечатление старика. Кроме того, он был сгорблен, однорук и приволакивал правую ногу. В короткой лохматой бороде было ещё больше цветов, чем в шевелюре. Добавлялся белый. Цвет траура, в большинстве мёртвых ныне религий. И напоминание о былом для него самого. Хотя, судя по выражению глаз, напоминаний в жизни этого человека было достаточно.
- Вы не могли бы отдать мне девочку? – тем же подрагивающим голосом сказал Аарон и попытался сделать глаза не менее жалобным. Но взгляд вышел острым, словно ледяная бритва.
- Нет! – уверенно шлёпнул ответ Кол.
А Гарпун стал, ради смеха, доходчиво объяснять:
- Она не нужна тебе! Мы кода видим, что людям чё-т нужно, то мы им это даём. А тут другое… Сам посуди – рабыня из неё никакая. Она с голоду скоро загнётся. Как же она работать сможет? А или ты чего другое надумал с ней делать? – по-свойски подмигнул Гарпун мужчине.
- Может быть, я мог бы купить её у вас? – не оставлял надежды Аарон.
- Так бы сразу, бля… - заинтересовался Гарпун. – Чего можешь предложить?
При слове «купить», палец Гарпуна чуть не нажал на спуск сам собой. Но нужно иметь терпение. Товар мог быть у старика не с собой, а где-то припрятан. Так оно и было, скорее всего… Если, вообще, этот товар существует. Может, ведь, и врать… Очень даже легко. А то, как бы он дожил до таких лет, если бы не врал через слово?
- Да вот! – обрадовался Аарон, что его наконец-то восприняли всерьёз. – У меня с собой… Ловко управляясь одной рукой, он снял с плеча маленький ранец. Оттуда он достал литровую бутылку зеленоватого пластика с бумажной рукописной этикеткой, на которой с трудом читалась написанная твёрдым подчерком бессмысленная смесь цифр и букв русского алфавита – С2Н5ОН. На две трети она была наполнена прозрачной жидкостью. Либо Аарон был самым богатым человеком, которого видел Гарпун, и это был спирт. Либо это была вода.
- Кол! – не поворачиваясь к напарнику, отдавал приказ Гарпун. – Снимай девку.
Аарон посмотрел на полные слёз глаза смуглянки. Он прочёл в них мольбу. Но эта мольба была адресована не ему, и он это прекрасно понимал. Эта девушка молилась за упокой своей души, потому, что обречена на смерть. Будь у неё не связаны ноги и цела рука – она бы совершила подобную особо жестокому самоубийству попытку сбежать, вскарабкавшись по верёвке до второго этажа. Можно было постараться добраться до балки, пока убийцы не успели отцепить карабин. А потом уйти по крышам. Если бы, да кабы… Всё было уже ясно. Она даже не знала, что лучше. Остаться с отрядом Беловолосого и быть повешенной – в сущности сто раз
видала смерти и хуже – или попасть в лапы к однорукому уродцу. Ещё неизвестно, что намерен с ней делать этот лохматый, у которого глаза безумца, и что хуже, слова безумца, и что совсем плохо – поступки безумца.
Вопреки всем здравым доводам девушка умоляла свою судьбу, чтобы она вывернулась таким неестественным образом, чтобы безумца этого не убили и он её выкупил её. Готова была быть рабыней. Кормили бы только. Немного. Иногда.
Однако какая-то частичка её голодной замученной воли просила судьбу об обратном. О том, чтобы из-под неё выбили, наконец, проклятую трёхрогую табуретку. Потому, что жить рабыней больше не было сил, а наложить на себя руки она не могла, по своим очень глупым причинам. Но то, что через эти причины она не перешагивала, спасало её. Не раз.
Несколько маленьких глупых причинок, размером с человеческий кулак перевешивали неизбывную тоску, ледяное отчуждение, прожорливый голод, лютую боль, тошнотворный страх, и Бог знает, сколько ещё дерьма, снабженного противными на вкус эпитетами, будет скрываться за консервативно-пристойным etc.
С виду она была почти спокойна, потому что от страха порвать неловким движением свою призрачно-тонкую нить на спасение, она не шевелилась, но внутри у неё всё заходилось в неистовом танце домогающихся друг друга внутренностей.
Аарон посмотрел на её маленькие коричневые расцарапанные ладони, сжатые в кулачки. Он вспомнил свою огромную, изуродованную ожогом, мозолистую ладонь с разбитыми костяшками. Единственное, что его обрадовало, это то, что кулак человека, точно такого же размера, как и его сердце. Значит, оно у него было большим.
Не добрым… Большим. Вместительным.
И это радовало. Потому, что сердце его было пристанищем для всех тех людей, которых он помнил. В первую очередь, для тех, кого он любил. Потом, кого просто помнил, с кем довелось перекурить и перемолвится разок другой за эту жизнь. Такую странную.
И Аарон не жалел о том, что не может спать или смеяться из-за «Пяти Пэ» – как это назвал сосед по камере, отличный парень, с которым они задержались в одном неприятном заведении на три года дольше, чем хотелось бы – Памяти Поганых Противоречивых Призраков Прошлого. Жалел лишь о том, что не всех может запомнить. Потому, что пока он жив и их помнит, живы и они. И поэтому он так любил рассказывать о тех людях, своих, другим людям, не таким, быть может, своим….
Чтобы кто-то передал потом другому, а тот кому-то ещё… Пусть не из уважения к героям историй. Пусть из-за того, что они смешные, или показательные, или… Плевать! Просто кто-то вспомнит имя, или как человека звали или скажет: «Был один мужик, так он…».
И даже пусть души героев будут в раю, наслаждаться нектаром с амброзией, напополам с медовухой и жареным поросёнком. Всё равно. Они улыбнуться… А уж для тех, кому судьба вариться в походном котелке или мёрзнуть в ледяной пустыне под ледяным ветром, со льдом в качестве первого, второго и десерта, уж для них-то эта улыбка, нежданно появившаяся на сведённом судорогой лице, будет дорогого стоить.
В плащ вонзилась стрела. Видимо, она попала в грудину, потому, что почти целиком осталась снаружи. Аарон опустил голову - посмотрел на серебряный указующий перст, так нахально ткнувший его, пытаясь, доступным ему способом, показать, кто тут хозяин. Взялся рукой, обхватив ладонью обманчиво-хрупкую волшебную палочку. Уж куда большее волшебство – переместить вне пространства и времени человеческую душу. Выдёргивать не стал – то ли сил не хватило, то ли смысла не видел. Сел на ставших вдруг послушными ногах, из которых и усталость исчезла, так что хоть стометровку бежать. Упал назад, спиной подперев стену, оставшись полусидеть.
- Готово! – улыбнулся Гарпун.
Кол забыл, про стоявшую с петлёй на шее девушку и кинулся к бутылке. Гарпун остановил его властным жестом, который всегда мечтал сделать, да только страх того, что Беловолосый выбьет ему за это зубы, останавливал его.
Существующая всё-таки правая рука Аарона распахнула плащ. Этот момент показался девочке растянутым до неопределённости.
Неизвестно как попавшим в песочные часы времени камешком, который никак не хотел протиснуться, сквозь узкое стеклянное горлышко и затормозил, в итоге, весь поток. Она успела хорошо рассмотреть руку, не скрытую ни майкой без рукавов, ни бронежилетом. Полная мышц, она словно была символом силы, выточенным из белого мрамора. На плече была вытатуирована бардовой вязью надпись – Suum cuique. На указательном пальце сверкнул белый полукруглый шрам. Палец этот лежал на курке небольшого вороного пистолета с двумя, расположенными одно под другим, дулами.
Скорость реакции Кола была на высоте. Он успел достать револьвер. Но Аарон следовал впереди с большим отрывом. Одна из
двух пуль, нацеленных в живот Колу, попала в большой, ставший щитом, револьвер. Тот отлетел, сломав застрявший в скобе спускового крючка палец. Вторая, прошедшая выше, поразила руку, попав в локтевой сустав.
Пользуясь тем, что в переулке отличная акустика, Кол решил спеть. Текст авторской песни был слабоват, но голосом можно было гордиться. Чувства лучше всего передаются в песне, даже пусть слова не ясны. Кол дал слушателям прочувствовать всю боль, накопившуюся у него в душе, при помощи только одной буквы.
Моментально сменив цель, пистолет послал ещё одну смертоносную дозу металла. Боясь промахнуться, Аарон стрелял в грудь.
Но уже заряжающий стрелу Гарпун немного присел. Фраза «ветер в голове» стала для него диагнозом.
Пистолет снова пристально посмотрел на держащегося за покалеченную руку Кола, который уже повернулся, чтобы бежать.
Непонятно только, из каких соображений? Решил поиграть с пулями? Они осалили – влепились в чёрную кожаную спину, раздробив позвонок, будто фокусник завёрнутые в платок часы зрителя-добровольца. Ловкость металла и никакого мошенничества! Только фокусник не доучился – собрать часы обратно он не мог. Созидание – не сильная сторона пуль.
Ещё один выстрел. Беловолосый больше никогда не придёт в себя.
Аарон поднялся с земли и убрал пистолет в кобуру на бедре. Выдернул стрелу, лишь самым кончиком засевшую в бронежилете, а державшуюся за счёт плаща. Продел руку в болтающийся рукав и поправил панаму. Перезарядил пистолет, убрав початую обойму в карман. Потом подошёл к девушке.
У неё ещё носились в голове звуки выстрелов, грозящих задеть её, пусть и легко, но достаточно сильно, чтобы столкнуть её с табуретки и отправить на встречу фармацевтов, где один будет, с отсутствующим видом, кидать на одну чашу весов чёрные камешки, а другой, позёвывая, белые. Она смутно помнила, что Аарон достал похожий на шило стилет, по-видимому, откуда-то из рукава. Встав на цыпочки, перерезал верёвку и подхватил её упавшее тело.
Аарон надел не девушку штаны и завязал тесёмку аккуратным бантиком. Подняв Чернушку на руки, Аарон ногой подвинул табуретку вплотную к стене и бережно усадил девушку, так, чтобы не свалилась, а сам, убрав бутылку в ранец, стал обходить трупы.
Мотивы Аарона были совсем непонятны ребёнку. Что он тогда хочет от Чернушки? Она ему зачем-то нужна. Иначе он не стал бы её спасать, рискуя собственной жизнью. Это ясно как день. Единственное разумное объяснение было в том, что она была его рабыней и он просто вернул себе собственность. Тогда понятно, почему он не спешил – других причин быть просто не может.
Аарон, тем временем, обыскал Беловолосого и Гарпуна. Неинтересные ему вещи, вроде кастетов и пустых обойм, он сбрасывал в кучу. А то что могло пригодиться отложил отдельно. Мешочек с золотыми коронками, который таскал на поясе Беловолосый. Пару обойм и сверкающий пистолет «Гриф». Охотничий нож, сделанный из рессоры допотопной машины. Перстни с пальцев. Фляжки с водой.
Когда Аарон подошёл к лежащему на животе Колу, то девочка испугалась, как бы он её не заметил, потому что она оказалась в опасной близости к нему, и собственное дыхание, казалось ей, звучало громче прогреваемого мотора грузовика. Но Аарон не заметил. Он перевернул Кола на спину. Тот был жив, но полностью парализован.
- Не бойся, - успокоил его Аарон. – Я не оставлю тебя так. Я дам тебе время помолиться.
Аарон сел рядом с телом в красной липкой луже и опёрся спиной на стену, положив локти на колени. Достал из кармана папиросы в пачке с картой, бесполезной теперь из-за изменившейся географии. Поковырялся там, пока не смог подцепить один из картонных фильтров. Вытянул, наконец, и прикурил зажигалкой.
Девочка видела как курят только несколько раз, когда подсматривала за богачами. Человек перед ней курил спокойно, редко, но глубоко затягиваясь. Его привлекало не только ощущени